bibl44
Возвращение сословности

Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но и это было уже в веках, бывших прежде нас.

(Екклесиаст 1:10)

Когда плановая экономика и однопартийная политика окончательно превратили повседневную жизнь соцстран в театр абсурда, стало ясно — так жить нельзя. Ясно было и другое: на смену плану и однопартийности придут рынок и демократия. Это было понятно всем кроме злостно аполитичных граждан и фанатиков коммунистической идеи. И вот теперь рынок и демократия в свою очередь превращают жизнь в театр абсурда. Всем кроме злостно аполитичных граждан и фанатиков либеральной идеи ясно — так жить нельзя. Концентрация абсурда превышает допустимые нормы на всех ярусах Вавилонской башни.

Яруса три. На вершине расположился пантеон угрожающе богатых тунеядцев: все эти карнеги, рокфеллеры, соросы, ротшильды, мердоки, гусинские, березовские… Изредка в небожители выбиваются люди для общества небесполезные: изобретатели вроде Гейтса, Джобса или Касперского. Но таковые — исключение и, так сказать, дно социального верха. На заоблачных высотах восседают субъекты, единственная заслуга которых перед человечеством состоит в том, что они или их деды оказались в нужное время в нужном месте и успели прежде остальных вложить капитал в перспективное дело. Сегодня эти полубоги в основном занимаются скупкой политических партий, выборов, прессы и телеканалов, то есть — государственной власти и общественного мнения.

На втором ярусе зиккурата располагается истончающийся слой так называемого «среднего класса». Эти герои труда и мученики досуга с гримасой стоического оптимизма на лице из последних сил борются за сохранение прежнего уровня потребления и веры. Веры в американскую мечту. Иррациональная вера должна быть тем крепче, чем меньше остается реальных оснований для уверенности в завтрашнем дне. Уверенность тает столь же стремительно как ожидание коммунизма в СССР после XX съезда партии. Средний класс выгорает эмоционально, от перегрузок забывает детей в автомобилях на жаре, а выживших доводит насильственно-оптимистичным воспитанием до желания палить по всему, что движется, особенно по учителям и одноклассникам.

Наконец, основание пирамиды образует «мир голодных и рабов», которые за гроши производят все, что потребляется наверху. По мере того, как роботы будут вытеснять рабов, количество голодных, то есть безработных, будет расти. Ибо в цивилизации абсурда жить не значит быть. Жить значит владеть или работать. Разумеется, тот факт, что современные технологии делают труд огромного количества людей избыточным, ничуть не оправдывает безработных в глазах имущих и трудящихся. Безработный значит нерентабельный, лишний человек. Так жить нельзя. И так жить не будут.

А как можно? Разговоры о какой-то совершенно новой небывалой социально-экономической системе, которая придет на смену нынешнему порядку вещей беспочвенны, как и всякая светская эсхатология. Общество, конечно, приобретет совершенно новый облик, но за новизной окажется хорошо забытое старое. Осмелюсь предположить, что этим старым будет сословный уклад.

И либерализм, и социализм — детища эпохи Просвещения. Эти отживающие свой век идеи унаследовали от великолепного XVIII столетия его основной принцип — отрицание традиции во имя разума. Как выяснилось со временем, главным критерием разумности является успех, а критерием успеха — перемещение с социального низа на социальный верх. Лишившись традиционных норм, общество оказалось во власти патологически активных меньшинств: революционеров, бизнесменов, мафиози, карьеристов всех мастей, одним словом — людей дела, рвущихся наверх и сметающих все на своем пути. Принцип порядка уступил место принципу эффективности, дровяную печку сменил лесной пожар: больше, ярче, жарче. В пламени перманентной революции сгорает масса человеческого материала, производя колоссальные объемы эффективного и совершенно ненужного, а то и опасного, продукта. Конкуренция, то есть постоянное перемещение из грязи в князи и обратно, вынуждает жить по принципу: после нас хоть потоп. Главное — продемонстрировать или симулировать успех сегодня, а о завтрашнем дне пусть думают завтрашние герои. Чем крупнее дело, тем легче запутать следы. Продавщицу в магазине наказывают за ничтожную растрату, а крупный концерн может годами пускать на ветер миллиарды. За вооруженное ограбление магазина можно угодить в тюрьму, а развязывание грабительской войны, сгубившей сотни тысяч жизней, награждается переизбранием на второй срок.

Общество, идеалом которого является вертикальная социальная мобильность, наглядно подтвердило древний предрассудок: чтобы править, мало обладать волей, образованием и умом. Чтобы править, нужно с детства получить определенное воспитание, нужно сформироваться как личность в русле традиции, унаследовать представление о чести и ответственности. Традиция — это самая действенная система «сдержек и противовесов». Такая система успешно ограничивала самодержавную власть в допетровской России. «Московским государям была чужда мысль, что закон есть то, что им нравится, — писал В. И. Сергеевич, — что он есть дело их произвола. Они жили в веками установленном порядке и руководствовались в своих правительственных действиях стариной, освященной временем, древним обычаем».

Разумеется, традиция — не вечный двигатель. Со временем она выдыхается, вырождается в пустую форму, ханжество, косность, лицемерие. Когда общество (сначала верхи, потом низы) утрачивает веру в традицию, наступает «просвещение». Просвещение не создает никаких позитивных ценностей, а только рационализирует доставшиеся от предков идеалы. Израсходовав традиционное наследие, рационализм пожирает сам себя, после чего на руинах погибшей культуры зарождается новая традиция. История есть не что иное как чередование традиции и рационализации, притом традиционные эпохи могут длиться тысячелетиями, тогда как периоды рационализма представляют собой переходные периоды в двести – триста лет. Мы живем в конце одного из таких пороговых периодов, когда конституции, разделения властей, антимонопольные законодательства и прочие рациональные механизмы перестают работать, поскольку более не опираются на остатки традиционной морали.

Герой уходящей эпохи — талантливый и волевой выскочка. Он переписал законы, перехитрил конституции, договорился с разделенными властями и довел (пост)модерн до логического завершения. Настало время понять новую древнюю истину: государством не может управлять ни кухарка, ни ростовщик. Политика кухарки — отнять и поделить, то есть национализация. Политика ростовщика — поделить и отнять, то есть приватизация (желательно ваучерная). И национализация, и приватизация — это разновидности ограбления. Ограбления человека традиционного человеком просвещенным.

Когда актеры театра абсурда доиграют свои нелепые роли, доломав театр и растащив инвентарь, на их место придут совершенно другие персонажи — зиждители, властители, анахореты. Каждый на своем месте, защищенный чувством сословного достоинства, руководствующийся сословным долгом. Они восстановят социально равновесие, ограничат социальную мобильность, внесут элемент традиционности и преемственности в профессиональную жизнь, смирят рыночную стихию, вернут «лишних людей» в общество, создав новые социальные роли, не связанные непосредственно с задачами материального производства. Так колесо истории завершит очередное круговращение. Завершится (пост)модернизм и начнется средневековье. Раннее средневековье.

Но что, если наверху новой феодальной лестницы окажутся те самые угрожающе богатые тунеядцы, которые ныне стоят у кормила глобализации? Что если они, увидев с высоты своего положения раньше остальных пропасть, к которой история несет их ладью, решили переквалифицироваться из капиталистов в феодалов до наступления катастрофы? А. Фурсов резонно замечает, что сейчас «по сути, речь идет о создании социума, комбинирующего черты феодально-средневекового, рабовладельческого и кастового обществ, верхушка которого, монополизировав рациональное знание (неожрецы) выступает в качестве носителей магической власти; магия должна заменить и религию, и науку».

Такой план, конечно, может существовать, но осуществить его верхушке вряд ли удастся. Как показывает пример древних Рима, Египта, Персии и некоторых других угасших цивилизаций, смену парадигмы могут осуществить только те, кто исповедует новое мировоззрение. Верхушка, прозябая в скептицизме и цинизме, не может навязывать низам то, во что не верит сама. Константин Великий был рассчетливым политиком, он использовал христианство в борьбе за власть, но все же обращение его вряд ли было только игрой. То же самое можно сказать о франкском короле Хлодвиге и русском великом князе Владимире Красно Солнышко (Святом). Одно из двух: либо верхушка, не имея никаких императивов кроме жажды власти, погубит себя и ее место займут другие, либо жизнеспособные ее представители станут исповедниками сверхрационального мировоззрения, которое станет фундаментом будущего сословного общества, а значит, они уже будут руководствоваться принципиально иными поведенческими императивами.

Наконец о России. Поскольку Россия всегда оставалась страной сословной, в мировую феодальную систему она войдет безболезненно. В эпоху торжествующего модерна российские сословия вынуждены были мимикрировать, прятаться, принимать извращенную форму. Но они никогда не исчезали. На смену боярству пришло дворянство, которое сменила красная номенклатура, трансформировавшаяся в свою очередь в нынешнее правящее сословие чиновников и силовиков. Менялись и названия дохода: оброк, спецраспределители, административная рента. Неизменной оставалась суть: сословие управленцев живет за счет сословия производителей. Плохо это или хорошо зависит от того, что представляет собой сословие управленцев. Нынешние чиновники и силовики ничем не хуже служилых людей Московского государства — такие же жуликоватые, невежественные и заскорузлые до бесчувствия. Но если это непризнанное сословие легализовать и облагородить, то поколения через два-три оно может породить настоящих хозяев земли Русской. Пусть дети чиновников и силовиков учатся (хотя бы и принудительно) в специальных образовательных заведениях наподобие Царскосельского лицея или в закрытых учреждениях в роде тех, что устраивал И. И. Бецкий в екатерининские времена, чтобы вывести «новую породу людей». Пусть их ряды регулярно пополняет самая талантливая молодежь из других сословий. Возможно тогда, даже получая законный «оброк» с контролируемых ими предпринимателей, движимые особым сословным тщеславием, они направят свою энергию не на стяжательство и удержание власти, а на обустройство своей — в полном смысле этого слова — страны. Для России не столь уж важно, останется она демократической, станет ли авторитарной или вернется к монархии. Гораздо важнее, появится ли у верховной власти долговременная и прочная опора, которой может быть только аристократия — аристократия духа.

Фрол Владимиров

2013