bibl44
Отцеубийство как принцип модерна

ТОТАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО В ЛИБЕРАЛЬНОМ БАРАКЕ

Каждый человек, придерживающийся правых взглядов, сталкивался с обвинением, что его мировоззрение состоит из всеобщего одобрения господства одних людей над другими. Подобная левая риторика применяется к любым мыслям, неодобренным либеральной парадигмой; такая практика наблюдается как минимум с эпохи Просвещения.

Согласно этой риторике, каждый, кто поддерживает традиционную семью, возглавляемую мужчиной, должен быть своего рода тайным магометанином, который хочет обратить женщин и детей в рабство; каждый, кто признаёт социальную иерархию любого рода, должен быть «элитаристом», который презирает простых людей и хочет видеть их порабощёнными и эксплуатируемыми; каждый, кто признаёт незаменимость власти в упорядочении человеческих отношений, должен быть «фашистом», желающим упразднить свободу и сокрушить человека под государственным сапогом; и каждый, кто замечает различия в человеческом роде, должен выступать за физическое истребление всех, кто отличается от него самого. И само собой разумеется, что каждый, кто признает Бога по определению последней Суверенной властью, не только одобряет все другие формы «господства», но и жадно и с мазохистским наслаждением хочет, чтобы господствовали лично над ним, тем самым избавляясь от экзистенциального бремени «думать за себя».

Говоря за себя, могу сказать, вторя Аристотелю, что тот, кто путает жену с рабыней, очень мало думал на эту тему; что благо народа является высшей целью земной власти; что государство существует для человека, а не наоборот; что различия не являются преступлением, и никто не заслуживает уничтожения лишь потому, что он существует; и что я боюсь Бога не в качестве предлога, чтобы «не думать», а потому что я, наоборот, думал очень много — и осознал после бесчисленных поколений предков, что были умнее меня, для чего в принципе создано рациональное мышление.

Левые верно отвергают «господство», приравнивая его к алчности и эксплуатации, несправедливому применению насилия, бессмысленно-властолюбивой мелочной тирании в доме и в государстве, тщеславному презрению и жестокости по отношению к ближним и ложно презренному отказу от упражнения человеческой способности к Разуму. Власть, осуществляемая как самоцель, порочна и беспорядочна. Власть, отвергнутая от собственных целей, которые лежат за пределами осуществления власти ради власти, в то же время отвёрнута от собственной природы иронично пагубным образом. В этом случае её нельзя даже назвать «властью»: она остаётся на уровне простого принуждения, которое либо ещё не достигло онтологического статуса власти, либо деградировало от него. Чистое принуждение не имеет полного набора свойств, необходимых для отличия его от нападения, грабежа, убийства и так далее. Принуждение, которое не организует и не осуществляет себя в соответствии с естественным назначением власти, а потому не осознаёт себя как таковое, таким образом, повсеместно и справедливо презирается как нечто криминальное: на уровне уличного преступника, который, наряду с другими недостатками, презирается за свою слабость по отношению к силе, которой по определению обладает истинная власть.

Таким образом, власть беспорядочна и испорчена, когда используется как самоцель, но по своей природе она таковой не является. Главная ошибка генетически поверхностной и неполноценной лево-модернистской традиции социальной теории и философии состоит в том, что она не в состоянии провести это различие и соответствующее разграничение между чистым господством и властью. Она размывает угнетение и иерархию, бессмысленное насилие и суверенную прерогативу, полностью эгоистичную волю и закон, и, более того, преступность и авторитет. Эта неудача, в свою очередь, происходит потому, что модернистская традиция либо отказывается от телеологического мышления, либо не способна на него. Правильная телеология исходит из того, что человеческое желание должно через волю подчиняться природе вещей, определяемую разумом. Левая мысль, напротив, утверждает, что разум является всего лишь побочным продуктом и инструментом, либо служанкой («идеология» по Марксу) целей, данных в самом человеческом желании как таковом.

Применительно к власти правильная телеология видит в «воле к власти» то, что должно быть выражено в авторитете, и, как составная часть авторитета, она по своему назначению подчиняется ему; одновременно, авторитет подчиняется более широким целям общества (закон, порядок, организация и т.д.). Левая мысль инвертирует это понимание: она утверждает, что воля к власти находит своё воплощение в авторитете, и что авторитет является только лишь инструментом воли к власти для своих целей — господство ради самого господства.

Исходя из этого, левая традиция создала целый корпус социальной теории, согласно которому все социальные отношения в своей вертикальной асимметрии — и, следовательно, все человеческие институты прошлого и настоящего — являются чистым выражением воли к власти, т.е. к самым разным формам беззаконного насилия, деспотизма, эксплуатации, жестокости и т.д., особенно, когда они слышат такие термины, как «религия», «патриархат», «суверенитет», «закон» или «моральность». Учитывая неразумную аксиому, эти выводы достаточно логичны — если воля к власти является своей собственной первопричиной и телосом, а не действующей причиной, вовлечённой в более комплексный смысл.

Здесь нет возможности провести значимое различие между законной властью и чистым господством, рассматриваемым как незаконное принуждение; скорее, делается вывод, что вся власть и авторитет являются незаконными, следовательно, равны дегуманизации и беспорядку — даже, и в особенности, когда они обеспечивают порядок.

Сделав вывод о том, что каждое человеческое общество до сих пор представляет собой одновременно выражение человеческой природы и нарушение той же самой природы, левая традиция черпает свои основные идеологические характеристики:

Чистая и цельная форма человеческой природы находится в радикальной оппозиции к существованию человека в социуме. Поскольку чистое логически предшествует испорченному во времени, то из этого следует, что человеческому обществу предшествовало состояние, в котором царили невинность и независимость; Руссо синтезирует левую философию и очарование своего времени с малоразвитыми обществами в забытых уголках мира в теорию о «естественном состоянии».

Поскольку общество, общественные единицы и все структуры, собранные авторитетом, являются неестественными, онтологически следует, что общество — всего лишь искусная проделка отдельных людей, а деонтологически — все индивиды по своей природе обладают равными правами.

Исторический момент, когда люди начали взаимодействовать в рамках социальных структур, был моментом извращения человеческой природы. В естественном состоянии, которое является светским переосмыслением библейского грехопадения, воля к власти отсутствует и воплощается лишь в рамках социальной жизни: люди начинают стремиться властвовать друг над другом.

Государство, в ранних теориях естественного состояния (Гоббс) предполагаемое как спасение от деструктивных стремлений человека, позже отвергается (либерализмом) как выражение воли к власти сначала монархического деспота и затем как инструмент социальных классов, через который богатые эксплуатируют и угнетают бедных (социализм), либо сам государственный аппарат угнетает всех (либертарианство).

Политическая критика впоследствии обобщается на весь социум; например, принцип как деспотизма, так и классовой эксплуатации обнаруживается в микрокосме патриархальной семьи; отсюда и феминизм, и, следовательно, ЛГБТ-движение (поскольку воля к власти, согласно феминизму, врождённое свойство мужественности и гетеросексуальности, из этого следует, что содомит и транссексуал аналогичны искуплённому мужчине христианской эсхатологии, а лесбиянки изначально непорочны).

Во всём этом христианство осуждается как «идеология» (в марксистском смысле), функция которой заключается в том, чтобы обеспечить благозвучное оправдание деспотическим и эксплуататорским формам господства и замедлить «прогрессивную» политическую критику всех форм человеческой иерархии и власти, а также связанных с ними солидарных человеческих связей. Отсюда — секуляризм и атеизм.

Идея «утопии», как левого видения хорошей жизни, формируется соответственно. Мы увидели, что для левых изначальное состояние невинности человека было полностью асоциальным. С другой стороны, левые хотят и социальную рыбку съесть, и кости сдать — жизнь отшельника или горного пастуха слишком сурова для их буржуазной чувствительности. Так что следующий шаг — это покончить с обществом и заменить его коллективом: совокупностью индивидуумов, таких же независимых и изолированных друг от друга, какими они были бы в «естественном состоянии» Руссо, но на индивидуальной основе полностью посвящённых общей цели или программе (например, коммунизму).

Всякая иерархия и, как следствие, все социальные различия класса, пола или расы, а также все солидарные социальные органы — прежде всего, семья и церковь — должны быть упразднены в пользу полного равенства; останки семьи должны быть поглощены институтом полиморфного сексуального извращения («свободная любовь»). Каждый индивидуум, будучи полностью независим друг от друга, должен стать полностью зависимым и совершенно беспомощным перед коллективом; взаимная беспомощность — единственный механизм социальной солидарности, который левая мысль может стерпеть. Соответственно, каждому индивиду должно быть запрещено частное владение имуществом (в том числе и прежде всего — оружием).

Наконец, иногда свободно признаётся, а иногда лишь подразумевается, что для осуществления всего этого потребовалось бы создание жестокого тоталитарного государства, свободного от ограничений вроде прав индивида, верховенства права и других форм «буржуазной законности», — но также считается, что это государство со временем «завянет» (Маркс), и координация человеческой деятельности будет обеспечена безошибочными, автоматическими и полностью безличными механизмами, явно срисованными с концепции «невидимой руки», взятой из либерального арсенала.

Утопия с точки зрения социологии сильно напоминает барак, а её заключенные — рабов. Рабы, как правило, не имеют права на собственность, оружие и собственные семьи, полностью зависят от других в плане средств к существованию, могут рассматриваться как взаимозаменяемые для целей сексуального удовлетворения без учёта пола и т.д. Таким образом, Ницше с предельной точностью охарактеризовал такое мышление как «мораль рабов». Рабство, где бы мы его ни находили, либо запрещает мужчинам вообще создавать семьи, либо налагает жёсткие ограничения на права отца над своим домом, женой и детьми, поскольку, по Аристотелю, патриархальный глава дома также является господином над человеческими и животными слугами и, соответственно, не может сам к ним относиться.

Патриархат, как справедливо отмечают наши феминистки (в этом они понимают суть вопроса лучше всевозможных «правых либералов»), является краеугольным камнем традиционного общества и всей правой мысли как таковой. Патриархат — это мужская сила (virtù Макиавелли), возвышенная до уровня законодательной власти, то есть до собственной зрелости и завершённости, и направленная на цель, ради которой она и была задумана природой. Мы наблюдаем эту силу в самой элементарной и повседневной форме в каждом мужчине, который обзаводится женой, хозяйством и семьёй.

Здесь virtù, которым он наделён природой, используется по назначению: для обеспечения домашнего хозяйства и его членов защитой, материальной заботой, организацией, дисциплиной, моральным и религиозным воспитанием.

Эти функции, однако, не выполняются автоматически. Virtù не является самовыполняющейся «фиксированной формой действия», обнаруживаемой у животных; знание собственной истинной природы нигде не заложено в сам факт. Это скорее потенциал — сырьевой материал, который должен быть обработан и приведён в рабочее состояние. Человек становится главой домашнего хозяйства, как только осознаёт свои отцовские обязанности в нравственных наставлениях, которым его обучают религия и собственный отец, а затем по собственной воле ставит свой virtù на службу этих обязанностей. Этот союз силы и нравственности в заботе и управлении домашним хозяйством должным образом называется властью; приказы, отдаваемые подчинённым при осуществлении этой власти, называются законом. Власть и закон, в свою очередь, складываются в суверенитет.

Ницше язвительно отмечает, что «мораль рабов» с яростью возмущается и презирает суверенитет, и что современные женщины подвержены повышенной опасности такого рода мышления. Не случайно феминизм — и его апофеоз, культ аборта — занимает самое возвышенное место в наших обществах, где господствует левая рабская мораль сверху донизу. Феминизм напрямую пилит патриархальный сук, на котором покоится любое упорядоченное общество; он побуждает жён не только бросать вызов мужу, но и полностью разрушать семью, покидая мужа, забирая или, желательно, убивая при этом своего ребёнка (с полным благословением тоталитарного государства, стоящего за ней), а в идеале, в соответствии со старомодной радикальной феминистской традицией, принимая лесбиянство в сепаратистской утопической коммуне.

Конкретную деформацию или патологию, связанную с подобным классическим лево-феминистским восстанием против патриархата и суверенитета в целом, можно рассматривать с точки зрения стремления к разложению власти путём отстранения от неё морали и обращения морали против неё. Отсюда и все заявления против легитимной власти, — столь же благочестивые, сколь и прилежно бессильные, — и утопическая мечта о коллективном исчезновении власти (за исключением тоталитарного государства, которое делает всё это возможным).

ПОГРАНИЧНАЯ МОЛОДЁЖЬ

Модернистская война против патриархата, однако, не всегда принимает форму феминистского возвышения благочестивого бессилия женственности. Она может также принять форму маскулинизма (за неимением лучшего слова), возвышающего грубую физическую силу и сырой, незрелый virtù молодых мужчин, которым ещё только предстоит принять статус патриархов по своему желанию. Ницше и пр. любят думать об этом как о «морали господ», но это тщеславие и неточность. И феминизм, и маскулинизм — это форма ницшеанского «восстания рабов» в том, что они восхваляют над самим патриархом надлежащие добродетели различных подчинённых членов патриархальной семьи. Феминизм возвышает женщину, которая никогда не сможет подняться до статуса законодательной власти; маскулинизм соответственно молодость, которая ещё не в состоянии сделать это, потому что её virtù незрел.

Это естественно, нормально и — в определённых рамках — полезно, когда virtù неженатых молодых мужчин выражается в беспорядочном, распущенном или насильственном поведении. В конце концов, их сила ещё не завершена и не приняла своей окончательной формы в качестве власти, дающей закон, и поэтому по определению не может дать юноше способность к упорядоченной самоорганизации. Молодые мужчины вступают в вербальные соревнования друг с другом, ввязываются в драки, идут на глупый риск, чтобы произвести впечатление на девушек и друг на друга, и, как правило, создают неприятности. Они дураки — по природе так и должно быть. Невежество, дерзость и стремление к излишней автономии, которые они явно демонстрируют, являются благом для общества тем, что они доказывают им и всем остальным свою пригодность для действий пока ещё лишь под властью старших, они должны охотно получать наставления и позволять старшим командовать собой — даже если те физически слабее. В частности, их энтузиазм к насилию, организованный под мудрым руководством законного начальства, обеспечивает большую часть военной силы любого общества.

Радикальная группировка из молодых мужчин-воинов, так называемый Männerbund (мужской союз) — повсеместное явление в арийских обществах: наводившие ужас на народы Ближнего востока mariannu, индийские vratyas, находившиеся под защитой Марса римские sacrani, спартанские криптии (др.-греч. κρυπτείᾱ), ежегодно отправлявшиеся на войну с илотами, изображавшие «Дикую охоту» древние германцы. Этот список можно продолжать почти бесконечно, и мы всегда — при всех структурных, социальных, культурных и материальных отличиях — увидим что-то общее: молодые мужчины проходят инициацию и становятся «зрелыми» мужчинами, обладающими правом стать патриархом; для этого они «переходят границы», нарушают правила, совершают символические или буквальные нарушения принятых норм и щедро занимаются разгулом и насилием (иногда в строгих рамках ритуала, иногда более свободно).

Εφηβεία
На один из этих примеров мы взглянем более подробно: афинская эфебия. Эфебия в древней Греции означала переходный возраст между детством и взрослой жизнью, в узком смысле — окончательную фазу этого перехода. Окончательный переход сопровождался инициацией, т.е. формализованными процессами и ритуалами, придающими этому событию социальное измерение. После этого юноша считался взрослым и имел право владеть имуществом и жениться. В конечной фазе эфебии афинский юнец обретал все политические и культурные права гражданина полиса в полном объёме, включая военную службу.

Молодые мужчины были объединены в отдельную группу, которая выделялась стрижкой, одеждой, территориальными и поведенческими ограничениями. Они врастали в полис — их обучали культурным, социальным и военно-политическим особенностям жизни, с которыми они знакомились в ходе определённых культических действий и ритуалов, физических тренировок, военного и гражданского образования и различных совместных мероприятий (пение, совместный приём пищи, тренировочные бои). Часто их «пограничное» состояние выражалось и в пространственном отделении; об этом чуть позже.

Такие переходные состояния, скорее всего, с самого начала имели место в греческом обществе; они являются пережитком арийской традиции, которая издревле знала инициацию. В разных регионах они известны под разными именами: в Спарте системы ἀγωγή и κρυπτεία, на Крите — ἀγέλαι. Спартанские и критские традиции самые древние из известных нам, в них сохранились древнейшие ритуалы вроде бичевания и временной смены внешней половой идентичности.

Больше всего мы знаем об эфебии в Афинах. Она состояла из двухлетней военной службы и являлась формализацией более древних практик, скорее всего при Ликурге; эти реформы приближали традиции к идеалам гражданина-воина. Молодые мужчины должны были научиться полностью отождествлять себя со своим полисом. Эфебия этого времени подробно описана у Аристотеля.

В 18 лет молодые афиняне проходили проверку своего гражданского статуса и затем были записаны в списки граждан, по которым их и принимали в эфебию по родовым филам. Учителя, которых избирали филы, обучали эфебов «гопломахии» — боевым искусствам тяжёлой пехоты, стрельбе из лука, метанию копья и обслуживанию катапульт. Став мужчинами и гражданами, молодые афиняне начинали свою службу с посещения святынь. В храме Аглавры они приносили знаменитую клятву эфеба:

«Я не оскверню этого священного оружия и не покину в рядах моего товарища. Я буду защищать не только то, что свято, но и то, что не свято, как один, так и вместе с другими. Я передам потомкам отечество не униженным или уменьшенным, но возросшим и в положении, улучшенном сравнительно с тем, в каком я его наследовал. Я буду почитать решения мудрых. Я буду повиноваться законам, которые были или будут народом приняты, и, если кто вздумает нарушить их, я не должен того допускать и стану защищать их, все равно придется ли мне делать это одному или будут со мною другие. Я буду чтить верования. Пусть свидетелями этой клятве будут боги Аглавра, Гестия, Энио, Эниалий, Арес, Афина-воительница, Зевс, Тало, Ауксо, Игемон, Геркулес; границы моей Родины; пшеница, ячмень, виноградные лозы, оливковые и инжирные деревья».

Первый год службы эфебы проводили в гарнизонах Пирея. По его завершению они во время народного собрания демонстрировали, чему их научили и получали в руки копьё и щит. Второй год службы проходил в различных гарнизонах и особенно на патрульной службе в пограничных районах Афин. Эфебы носили особую одежду — чёрный плащ и петас (соломенная шляпа, считавшаяся атрибутом пастухов и охотников). До окончания службы эфебы, как свидетельствует Аристотель, не могли «участвовать в суде ни как защитники, ни как истцы, за исключением случаев, когда речь идет о получении наследства, дочери-наследнице или семейном жречестве». Аристотель объясняет это весьма прозаично: эфебы не должны отвлекаться от военной службы. Реальность немного сложнее. Эфебия — это период перехода от детства к полноценному участию в общественной жизни. Жизнь молодых мужчин в изоляции в период, предшествующий их окончательному допуску в общественную группу, — факт, настолько хорошо засвидетельствованный в различных обществах, что вполне естественно увидеть его и здесь.

Особенно легковооружённая патрульная служба на границе — древнейшая традиция инициации, что во многих обществах сопровождала становление мужчины.

На примере маленького экскурса в Элладу мы увидели, что качества молодых неопытных мужчин ценились высоко: они — будущее государства, будущее армии и её бесценный ресурс. Тем не менее, этот ресурс — сырой и должен сначала пройти обработку в ходе продолжительного комплекса из обучения, службы и инициации.

ЭДИПОВА ЭПОХА

Разновидность модернистской мысли, однако, путает этот юношеский этап мужского психосоциального развития и соответствующую ему характерную ментальность с мужским телосом в целом. Подобный «инфантильно-воинствующий» модернизм может быть найден в мизантропических и нигилистических интерпретациях философии Ницше («элитарный индивидуализм»), связанных с ними экстремальных формах либертарианства и анархизма, социал-дарвинизме в любых его проявлениях, милитаристской нацистской (вспомнить только бесконечные идеализации Männerbund‘а в нацистской антропологии и культурологии) и неонацистской мысли и полуанархических нравах большой части сетевой правой субкультуры.

Стандартная модель либерализма-феминизма ставит мораль над властью и против неё; в названых философиях власть повёрнута против морали и поставлена выше. Опять же, нет никакого различия между законной властью и чистым господством, но на этот раз «воля к власти» — это то, что возвышается, а не порицается.

Все эти идеологии создавались как «опровержение» стандартной модели социализма, однако внимательному наблюдателю станет очевидно, что они разделяют со своим злейшим врагом общий стержень, являющийся характерным для модернистских концептуальных схем. «Мужские» варианты этих схем появляются из неразрешимого конфликта, изначально заложенного в модернистскую парадигму — противоречие между коллективизмом и индивидуализмом.

Коллективизм по своей природе нестабилен в том, что он основан на предельном индивидуализме и обещает абсолютное «освобождение» индивида, а затем разворачивается и требует тотального подчинения индивида коллективу. Ирония в том, что система, за которую сражаются левые индивидуалисты, в конечном итоге гораздо сильнее будет ограничивать права (называя их федерализмом, уклоном от линии партии, расизмом — чем угодно), чем режим «угнетателей», который они постоянно «свергают».

Левые движения модерна, в силу своего протестантского происхождения, всегда воспринимают себя как меньшинство. Когда «элитарные индивидуалисты» не находят себе места в этих движениях (или их изгоняют), они не отказываются от религиозного мышления, о нет; «отверженный» левый причисляет себя ещё увереннее к Спасённым и продолжает следовать модернистским схемам, развивая в себе Эдипов комплекс по отношению к левым идеям.

Модернистская парадигма не признаёт никаких социальных различий, кроме отдельно взятого индивида с одной стороны и коллектива, как массы изолированных индивидов, взятых вместе («народ», «общественность», «нация», «класс» и т.д.), с другой стороны. Соответственно, она не в состоянии удовлетворить претензии «отверженного левого» на принадлежность к высшей касте, т.к. она не признаёт касты в принципе.

Единственный способ, которым он может, оставаясь в рамках этой парадигмы, поставить себя выше тех, кого он рассматривает «толпой» или более презрительными эпитетами — это радикальное возвышение индивида над коллективом в (как мы увидим, самой по себе нестабильной) инверсии левого коллективизма. Эта схема воплощается в крайнем индивидуалисте, которому гораздо легче увидеть себя в героическом образе одинокого волка, стоящего против общества, чем в качестве члена органичной касты этого общества.

Таким образом, индивидуалистические элементы модернистской схемы, которые утверждают, что человек в первозданном и чистом виде является асоциальным, подчёркиваются за счёт его коллективистских элементов. Поскольку коллектив сам по себе является не более чем совокупностью индивидуумов, конечным результатом является элитаризм, который с презрением смотрит вниз на человеческую расу в целом, а не только на низшие слои общества. Это означает, что присущий модернистской парадигме эгалитаризм сохраняется на протяжении всей «элитарной» инверсии её оценок. Такой взгляд сильно обостряет мизантропическое мышление, поскольку ведёт к тому, что несчастные «овцы» осуждаются по стандарту, которому они в принципе не могут соответствовать — и потому подлежат в лучшем случае насмешке.

Поскольку в этой модернистской парадигме нет формально определяемого ранга и порядков начальства или подчинённых, то и обязанности по уходу за подчинёнными со стороны начальников — например, отца над своей семьей, сюзерена над вассалом, священника над своей паствой — немыслимы a priori. Отсюда следует, что для человеконенавистнического элитаризма власть не может означать ничего, кроме чистого беззаконного насилия, принуждения и господства, осуществляемого людьми, которые оказываются сильнее других — остальные же, будучи просто жертвами или неудачниками, заслуживают того, чтобы быть завоёванными, но не заслуживают защиты. Как и в случае со стандартной моделью Левой идеи, различие между законной властью и чистым доминированием бессмысленно.

На самом деле термин «элитаризм» здесь неуместен; обратная утопия ницшеанских фантазий о захвате, крови и доминировании, как и их социалистическое/феминистское зеркало, радикально отказываются от органичной социальной иерархии. На её месте — фантазийно-тематическое переименование старого образа «естественного состояния» Гоббса, при котором оценка изменилась с отрицательной на положительную, и «естественное состояние» — это, конечно, не иерархия, а состязание между равными, которое не может из себя родить естественную иерархию (на что указывал и сам Гоббс, гораздо более ригористический мыслитель, чем Ницше).

В понимании Гоббса, человек — животное, обладающее волей и воспринимающее окружающую среду. Человек — существо, способное использовать свою тягу к самосохранению сознательно, стремясь овладеть всем, что оно видит. Таким образом, человек становится существом власти. Поскольку воля любого человека в природе эгоистична, в естественном состоянии при отсутствии центральной власти начинается «война всех против всех»: bellum omnium contra omnes. Гоббс процитировал римского комедиографа Тита Макция Плавта, сказав, что «человек человеку волк» (homo homini lupus est). Соответственно, человек всегда живёт в страхе перед другими людьми.

Бессмысленно говорить об «иерархии» в анархической среде, ибо более сильные не снисходят к борьбе или иной конкуренции с низшими, которые, в свою очередь, не в состоянии оказать сопротивление. «Правое» (за неимением другого слова; возможно уместнее «модернистский социал-дарвинизм») крыло модернистской парадигмы возводит это положение в идеал.

Эти мизантропические и сатанинские фантазии серьёзно искажают как идею, так и реальность суверенной власти. Война, порабощение, беспощадность, воля — всё это, безусловно, необходимое, но недостаточное условие суверенитета. В любой эпохе, расе и цивилизации суверенное величие было определено с точки зрения доброжелательности, милосердия, щедрости и, прежде всего, справедливости — последнее лежит в основе самой идеи правления.

Формула «сила есть право» логически неполноценна. С тем же успехом можно было бы сказать, что «двигатель есть машина», опуская, что автомобиль имеет ещё и шасси, колёса, руль, тормозные механизмы и т.д., без которых он не может функционировать как автомобиль и даже не может быть задуман таким. И точно так же, как двигатель должен быть добавлен к другим компонентам, составляющим законченный автомобиль, чтобы реализовать цель, для которой он был создан, — иначе выйдет большая трата железа и времени, — воля к власти должна стать бо́льшим, чем желание и готовность найти себе жертву.

Иначе выходит умственная отсталость — в узком медицинском смысле задержка развития. Философское ребячество, которое либо задержалось, либо регрессировало до стадии инфантильности. Разного рода неоницшеанские идеи о том, что общество должно или может быть основано на принципе пожирания слабых сильными, и, следовательно, государство должно беспощадно истреблять целые группы населения, соответствуют менталитету банды, который в свою очередь является спонтанным (и, будем справедливы, уместным) выражением сырого, незрелого и избыточного virtù кучки холостых молодых парней без какой-либо взрослой ответственности или авторитета, которым нужно много чего доказать себе и другим.

В своей высшей форме этот менталитет и его молодые носители организованы, дисциплинированы и используются под авторитетом «патриархов» для обеспечения безопасности нации. После завершения процесса интеграции в общество, с его ритуалами и инициациями, бандитский менталитет возвышается до уровня военной чести — этоса кшатрийской касты. Без этого не может и не должно существовать ни одно общество.

Но в отсутствие процесса трансформации и завершения, который не может происходить вне формализованного и хорошо организованного ополчения, направляющего молодёжную агрессию в русла своего легитимного социального предназначения, бандитский менталитет — это то, из чего мужчины должны вырасти либо наоборот выродиться в преступников, естественный дом которых — тюрьма. Эллины знали, что эфебов нужно направлять, что они не обойдутся без их буйного менталитета, — но они также знали, что эфебами должны рулить патриархи полиса.

В любом случае, бандитский менталитет не может служить основой общей философии суверенитета, поскольку в лучшем случае он представляет ценности определённой касты, большинство представителей которой как простые солдаты должны исполнять приказы, а не отдавать их. Весьма поучительным примером является военная недисциплинированность в начале ХХ века в Германии, которая, столкнувшись с ницшеанской и социал-дарвинистской мыслью, нашла им формальное выражение в катастрофически патологической национал-социалистической доктрине, приведшей государство к полному краху. Уничтожение кайзеровской иерархии в обществе и прусской дисциплины в армии и их замена идеологическим Männerbund‘ом (конфликты между Вермахтом и SS — почти идеальный пример противостояния кшатрийского и бандитского духа) привели к чудовищным последствиям для Германии.

Идеи национал-социализма, социального дарвинизма, ницшеанского оксюморона «аристократического индивидуализма» и т.д. лишь поверхностно выглядят правыми или в лучшем случае выродившимися извращениями правой мысли. Они мужественные, но не патриархальные. Они, по сути, столь же радикально антипатриархальны, как и любая идея социалистов и феминистов. Не зря архитекторы постмарксистской мысли нынешних левых высоко почитали Ницше: за то, что мечта Ницше, не меньше, чем Маркса, состояла в вечном архетипе отцеубийства и узурпации. Их общая склонность к яростному атеизму сама по себе является явным указателем, потому что атеизм всегда ведёт к мелкой и крупной измене; потому что и Маркс, и Ницше утверждают, что христианство лишь сковывает духовную и физическую силу человека.

Поскольку банда — это общность равных, братство, то любое философское выражение её менталитета будет склоняться к эгалитаризму. Наконец, поскольку банда требует абсолютной лояльности и индивидуальной жертвенности во имя братства, ницшеанский «аристократический индивидуализм» и все его производные на практике, что весьма иронично, возвращаются к коллективизму, который он яростно отвергает. Именно в бараке (иногда буквально; в данном случае: в армии или тюрьме) с кучкой одиноких (симптоматично: ни у Ницше, ни у Гитлера не было семьи), неимущественных и подневольных заключённых мы наблюдаем воплощение этих идей. «Мораль рабов», двигаясь по круговой траектории через «мораль господ», возвращается к своей исходной точке и завершает круг — от рабства к рабству.

Кирилл Каминец

bibl44